«Искусство должно быть понятным». Интервью с «главным скульптором России» Даши Намдаковым
Работы забайкальского скульптора, художника-графика, ювелира и дизайнера Даши Намдакова можно увидеть в большинстве крупных музеев Европы, Азии и Америки. Он жил и работал в Англии и в Италии, а потом вернулся в Россию — и сейчас при любой возможности отправляется в Забайкалье, где неподалеку от родной деревни создал арт-резиденцию «Тужи». С 29 июля по 2 августа гостями Даши вновь станем и мы.
Академик Российской академии художеств, член Российской академии киноискусств, заслуженный художник России, Бурятии, народный художник фундаментальных ландшафтных композиций. Как вы определяете себя сами?
Есть одно хорошее слово — художник. Это важно. Остальное... Я вообще никогда не стремился к званиям — народный, заслуженный. Я считаю, что художник не должен думать об этом, художник должен творить.
То есть, вы художник, не скульптор?
Если вспомнить период итальянского Возрождения — тогда великие мастера и дуомо строили, и скульптуры делали, и полотна писали. Они были просто художниками, никто их по специальностям не делил. Я вырос среди мастеров, которые делали все, поэтому в меня это заложено еще с детства.
Вы не могли бы рассказать немного про отца? Насколько я понимаю, он — тот самый образ творца, который вдохновил вас на собственное творчество.
Когда я был молодым, меня спрашивали: «А кто твой учитель?», и я начинал перечислять доцентов, профессоров, которые обучали в институте. А уже с возрастом понял, что главными учителями были мои родители. Нас же восемь детей в семье, я шестой ребенок. И мы все рисуем, все мастерим что-то. Отец у меня жил этим, он постоянно творил: занимался живописью, ткал ковры, делал чеканку, резьбу.
Какие самые яркие воспоминания из детства у вас остались?
Самое интересное происходило вечером. После ужина все садились у костра — и начинались рассказы, шутки, прибаутки, анекдоты. Потом переходили уже к серьезным вещам, старики рассказывали какие-то легенды, сказания. Вот тут начинался, конечно, космос. В моем случае все это попадало на благодатную почву, для меня эти миры оживали, я их видел, как в кино. И вот это оказалось моим фундаментом на всю жизнь. Я до сих пор черпаю из этого запаса.
Вы помните момент, когда к вам пришел первый успех?
Я закончил институт в 1992 году, и в 2000-м сделал свою первую выставку, через 8 лет. Это было безвременье для меня, какой-то очень жесткий период. Во-первых, 90-е годы. А во-вторых, зарабатывать в то время могли только те художники, кто уже сделал себе имя. Для выпускников института это было нереально, приходилось просто выживать. Мне даже в конце концов пришлось год отучиться на ювелира и открыть небольшую мастерскую в Улан-Удэ.
В какой-то момент мы с супругой поняли, что надо что-то делать, мы ведь не зря столько лет учились. Но чтобы делать скульптуры, нужно было отливать бронзу, а в те времена за Уралом художественного литья не было.
И мы с моим другом Димой Будажабэ нашли выход: у него были связи с заводом «Теплоприбор», где лили сантехнические детали. Начальник цеха, Алексей Леонидович Бородин, был фанатом буддийской скульптуры, хотел воссоздать литье в Бурятии, чтобы у буддийских храмов были скульптуры из бронзы. Мы с Димой пошли к этому энтузиасту.
Дима начал делать буддийские скульптуры, а я стал создавать свои работы из бронзы. Точнее, самые первые отливки были даже не из бронзы, а из латуни. И мы воровски, через забор лазили в этот цех. Вот таким образом у нас начали получаться первые вещи. Со временем я смог собрать первую коллекцию скульптур и сделать первую выставку в 2000 году в Иркутске, в художественном музее. И эта выставка выстрелила. В общем, моя жизнь делится на до моей первой выставки — и после.
Вы водите друзей, знакомых или совершенно незнакомых людей по своим выставкам, рассказывая о том, что они видят?
Я категорически этого делать не люблю и не умею. Однажды русский художник (я не помню, кто это был), выехавший в Америку, как-то помпезно делал выставку в ЦДХ. Он очень много и красиво говорил об искусстве. Сейчас, думаю, откроются двери, мы зайдем, и я упаду от увиденного. Но ничего интересного, что цепляло бы за душу, не было, я был страшно разочарован. И тогда мне стукнуло в голову — я не должен делать таких ошибок.
Искусство должно говорить само за себя, ты не должен его комментировать. Искусство должно быть понятным. А когда ты начинаешь долго-долго говорить... Одна моя знакомая художница, большая умница, Кристина Рубинер, однажды сказала, что современное искусство — это искусство для ушей. Понимаете, о чем я говорю? И это очень странно.
Если я правильно понял, вы увлекаетесь археологией, антропологией — науками о том, откуда мы и с чего все началось. Во многих ваших работах есть отголоски и древнегреческой, и римской, и египетской, и ассирийской культуры. При этом своей творческой основой вы считаете бурятскую, буддийскую культуру. Как у вас в голове распределяется вся эта библиотека знаний?
У меня мозг так устроен, что он полностью сконцентрирован в поле моих интересов, а остальное запоминает с трудом. То, что вы перечислили, — это и есть поле моих интересов. И у меня внутри как-то это все варится. С годами туда еще вмешалось современное искусство, в этот котел. И этот «бульон» — срез того, кто ты есть сегодня. Сейчас этот срез совсем не такой, как в 33 года, когда прошла моя первая выставка. Это разные художники, разные видения.
Моя первая выставка была сконцентрирована вокруг моей биографии, того, откуда я родом. Одна из моих первых выставок так и называлась — «Шаманы и воины». Сейчас моя география больше. И все равно в стержне всегда находится что-то от первых артефактов, которые делали древние люди.
В Иркутском музее, например, лежит голова лося. Там очень простая форма, но даже копию сделать сложно, настолько она органична. А это сделал примитивный охотник без высшего художественного образования непонятно каким инструментом. Я накапливаю и это тоже, это все нанизывается и на мою основу. Эта основа крепкая, основательная, я не плаваю, не блуждаю там, это осознанный процесс.
В вашем творчестве были миниатюры и колоссальные скульптурные работы. Была ювелирка и бронза, стало много дерева. И вы ни на чем не останавливаетесь, но ничего и не бросаете, как бы перемещаетесь между этим всем. В чем для вас эксперимент сейчас? В работе с новым материалом, с новыми формами, с масштабом?
Знаете, сейчас для меня такой кайф заниматься своими деревянными скульптурами. Причем я же брал дерево из тайги. У нас там были пожары, там много сухостоя. И я приезжал в деревню, садился на коня, и мы с нашими парнями уходили в лес. Где-то увидим что-то необычное, высохшее, — или коряги интересные, я говорю: «Ребята, давайте, заводим трактора». Мы именно с этого начинали в первый год. Когда вы к нам приедете, тоже увидите наши первые работы.
Сейчас я заказываю материал у лесорубов из Иркутской области. То, что не нужно рынку, кривые какие-то бревна, мне особенно нужны. Я не могу придумать новые композиции, пока я эти бревна не увижу. Я в предвкушении — скоро, скоро, буквально на днях полечу в Тужи. Мы на все лето с ребятами, с которыми здесь работаем, уезжаем туда в командировку. У нас в начале августа фестиваль, мы каждое лето туда едем и делаем энный объем работы. Что появится в этом году, я пока не знаю, я должен сначала увидеть материал, а потом думать, что из этого можно сделать. Я в предвкушении.
Когда ты занимаешься бронзой, металлом, ты можешь отлить что угодно — современные возможности литья безграничны. А с деревом ты пляшешь от природы, вы с ней соавторы. И ты должен сделать что-то уникальное, чтобы на тебе не было греха. Срубили лес — сделай из него что-то достойное.
Хочу вернуться к современному искусству. Несколько лет назад на вопрос, почему на Арт-Базеле нет русских художников, один из членов экспертного совета ярмарки ответил, что все просто — нет в России современного искусства. Потому что нет галерей, которые занимаются работой с художником, продвижением, организацией выставок, изданием каталогов и так далее. Есть только «магазины». И кроме классиков вроде Кабакова и Булатова нет российских современных художников на мировой сцене. Как вы думаете, почему так у нас?
Это, наверное, системная история, так как у нас точно нет таких продвинутых галерей, которые были бы заинтересованы и введены в мировую галерейную систему. Мы, как всегда, обособлены.
Художники, конечно, есть. Я в Китай уже лет двадцать езжу с выставками и общаюсь с художниками. Я знаю, какая ситуация была у них 20 лет назад и какая сейчас. Недавно я съездил в Пекинский университет — художественный университет, самый мощный, сильный. Там сделали выставку восьми, кажется, художников, которые работают вне Китая. В основном это США, Великобритания, кто-то из Японии. В общем, неважно из каких стран. И когда я увидел эти работы, я думаю: вот молодцы китайцы, они поднимали экономику и не забыли поднять уровень искусства, несмотря на долгий период торможения. То, что сейчас у них происходит, это просто космос, другой уровень живописи. Я был потрясен работами китайских художников.
Нам нужно догонять, и главное чтобы в этот естественный процесс не вмешивались, не начинали тормозить.
У нас очень сильная академическая школа. Художники в советские времена обязаны были иметь диплом, чтобы работать, это целая система. Сейчас вся власть официальная у людей дипломированных, и мы все — выпускники художественных институтов — отстаиваем свои интересы.
И молодому художнику, который хочет как-то высказаться, мы скажем, что он все делает неправильно. А нужно помогать, создавать благоприятную среду для него.
Правильно ли будет сказать, что для вас многолетний опыт жизни и работы на Западе — в Англии и Италии — открыл совершенно другие горизонты, возможности и понимание мира современного искусства?
Однозначно. Я абсолютно счастлив, что у меня был такой опыт, он сделал меня другим художником. Я чувствую, что это мне сильно помогло.
А что для себя ценного вы из этого опыта вынесли?
Я открыл для себя огромный мир. Академические знания априори консервативные. Они тебя держат, они тебя заставляют бороться с новым, они говорят: «Ты туда не лезь, это чуждое». И ты говоришь себе: «Нет, там что-то должно быть, интересно, интересно». Заставляешь себя вдумываться. Это как с вином. Скажем, я родился в Забайкалье, нам трудно разбираться в вине, это чуждая для нас культура. Только пожив там, где вино делают, ты начинаешь понимать разницу в нем. Так же и в искусстве. Понятно, что есть люди гениальные, которые чувствуют эти нюансы с первого раза, — это как музыкальный слух. А для остальных этот путь достаточно сложен.
Спрошу вас про одного из самых известных современных художников. Дэмиен Херст. На биеннале в Венеции в 2017 году он показывал «Сокровища затонувшего корабля “Невероятный”»…
Да, я тоже там был, видел это.
Представить себе что-то подобное по масштабу — и замысла, и его буквального воплощения — в современном искусстве в России, пожалуй, невозможно. И я вспомнил об этих работах Херста сразу же, как только увидел ваши. Понимаю, что над его проектом в течение 10 лет трудились сотни художников по всему миру, это огромная машина и большой бизнес. Но, тем не менее, это же невероятная идея и поразительный результат. Близко ли вам такого рода высказывание, такой «продукт», такое современное искусство, в конце концов, или это уже что-то от лукавого?
Там все вместе. Я помню, я в ту пору работал в Англии, и мои галеристы, большие игроки во всей этой системе, приехали потрясенные. Весь мир говорил про эту выставку. Я полетел в первые дни после открытия — за месяц, по-моему, до биеннале, вне официальной программы. Это то, о чем я говорил, это огромная индустрия, это сделано просто великолепно, поражает и цветом, и массой, и объемами. Самое интересное было, что я приехал на два дня. В первый день я посмотрел оба зала и подумал, оставлю силы, пойду еще и на следующий день. Но назавтра я понял, что не хочу туда идти. Я не смог себе объяснить, почему, ведь в первый день я был в шоке от увиденного, настолько это мощно, красиво, сильно.
До сих пор у меня нет объяснений, почему меня не хватило на второй день. Может быть, это высосало у меня энергию, не знаю. Но я для себя понял, что этот продукт, сравнимый с фильмами Кэмерона. То есть, это великий режиссер, великий продюсер, он собрал огромную команду, сказал: «Давайте снимем фильм». Собрал лучших специалистов, сценаристов, художников… Компьютерная графика, самые лучшие технологии, которые есть на сей день, вот это все собрал и сказал: «Давайте поразим мир».
Дэмиен Херст сделал то же самое. Он собрал огромную команду художников, профессионалов, со всеми, я так полагаю, подписал контракт о том, что все, что происходит здесь, останется в секрете. Это видно, потому что там совершенно полярные руки, полярные вещи, между собой они трудно сочетаемые в плане искусства. Ты понимаешь, что это сделал не один художник, а одна группа художников, это все проглядывается. Но итог-то получился суперский. Он это придумал делал, привлек туда огромные средства, носителей всех этих знаний.
Вас подобные проекты, как художника, куда-то дальше могут направить? Это вопрос не про заимствование… Просто иногда кто-то придумывает и воплощает невероятные идеи, которые для других становятся некой отправной точкой.
Херст единственный, кто может в такую игру сыграть. Игра же мощная, просто фундаментальная, все было раскуплено, все продано. Никто не соревнуется с этим. У каждого свой путь. Мне комфортно в своих историях. Там-то все-таки игра большой команды галеристов, участников, людей, которые вкладывают деньги. Это такой большой бизнес. Для меня это совсем другая, естественно, история.
Еще одного, с вашего позволения, вспомню человека. Бразильский фотограф Себастьян Сальгадо — вы знакомы с его историей?
А что там?
Он известен как фотограф-документалист, автор многих важных и весьма известных проектов и черно-белых снимков на социальные темы, об экологических и гуманитарных катастрофах по всей планете.
Да, да.
Он родом из маленького городка на атлантическом побережье Бразилии и, как говорят, в зените славы, в зрелом уже возрасте вместе с супругой вернулся туда, где родился. Там были колоссальные древние мангровые леса, которые в связи с хозяйственной деятельностью человека фактически вымерли, остался только кусок голой земли. Ушли животные, птицы, все практически исчезло. Они вернулись, увидели, что стало с родной землей и решили все восстанавливать. Высаживать семена тех же растений, чтобы вернулась и флора и фауна. Они начали это делать, по-моему, в 1998 году и 20 лет спустя там снова жизнь. Я вспомнил Сальгадо, когда прочел о вашем возвращении в Забайкалье и проекте «Тужи»…
Я не знал этого. Красивая история.
Очень. Вим Вендерс снял документальный фильм «Соль земли» о Сальгадо и, в частности, об этой истории его возвращения домой, к корням, к земле. В каком-то смысле она похожа на вашу. Расскажите, почему вы — успешный, востребованный на Западе художник, вернулись после десяти с лишним лет в Европе в Забайкальский край и занялись этим проектом — Тужи? Что это был за порыв, что вы хотели сделать?
У меня в голове сидело желание когда-нибудь сделать что-то подобное на Байкале, но не скоро, а когда мне будет достаточно много лет, чтобы собрать свои работы и придумать с ними какую-то историю. Но я понял, что моя деревня вымирает.
Родная ваша деревня?
Родная деревня. Я думал, что мы умрем последними. Ан нет, оказалось, что мы тоже больны этими болезнями, и люди тоже уезжают, оставляют дома. А для нас, именно для бурятов, особенно для людей из наших мест, нашей деревни...
Мы же как староверы, нас во время коллективизации расселяли, а наши никуда не уехали — несмотря на гнет и опасность репрессий. Почему они не уехали? Потому что это наша земля, у нас на ней кругом боги сидят. Наши старики так говорят: «Вот тут сидят, тут сидят, тут сидят». Они нас охраняют, мы их охраняем. Это очень сильные места, и мы не должны их оставлять.
Подробную программу поездки в Тужи смотрите на сайте.
