«По утрам я забегаю во Францию, затем оказываюсь в Германии, а потом возвращаюсь в Швейцарию». Саша Филипенко о писательстве и путешествиях
Саша Филипенко — писатель, сценарист, журналист, телеведущий. Он пишет в дороге, часто по следам своих произведений, а потом снова едет — уже на встречи с читателями. Накануне путешествий в его компании поговорили о писательском опыте, жизни в дороге и дорогах, которые неизменно ведут в Рим, а возвращают к работе над новыми книгами.
Когда вы работаете над книгами, то часто путешествуете по местам, о которых пишете. А еще сидите в архивах — тоже путешествие, только во времени. Какой опыт вам, как писателю, кажется важнее?
Мне не кажется, что одно важнее другого, это две равные части моей работы. Для того, чтобы получить полную картину, нужно собрать ее, как витраж, из разных осколков. Если я пишу про реального человека, то повторяю его путь, чтобы понимать, где он жил, куда ходил и что делал. Однажды я проехал по маршруту Саратов-Стамбул-Париж-Варшава-Москва...
Это же Нестеренко — главный герой вашего романа «Кремулятор». Я знала его историю еще до вашей книги, и первое, о чем я тогда подумала — это же готовый сюжет! Для вас эта история была случайной находкой или вы долго искали что-то подобное?
Я знал о судьбе директора первого советского крематория, но в общих чертах. Архивными документами со мной поделилась Саша Поливанова — так и сказала, что мне будут интересны материалы допроса Нестеренко. Тогда я только закончил предыдущую книгу и меньше всего хотел браться за исторический роман, но она настаивала: «Прочитай, а там посмотришь».
И я прочитал. Эта небольшая папка меня не очень впечатлила: обычное такое дело, сфабрикованное следователем. О нем я писать не собирался, но потом, как это часто бывает, герой начал «приходить». Я долго думал о Нестеренко, особенно меня волновал вопрос, а когда же он спал? Он же работал днями и ночами. Из этих мыслей и начал складываться роман.
Мне его история также напомнила повесть «Щепка», главный герой которой сначала выносит приговоры, а потом сходит с ума и тоже встает к стене. Может показаться выдумкой, если не знать, например, что Владимир Зазубрин, автор этой повести, тоже был репрессирован. У вас есть какое-то писательское объяснение, почему реальность часто оказывается фантастичнее вымысла?
Думаю, люди просто не очень хорошо представляют, что происходило в то время. Если почитать Солженицына, Шаламова или Гинзбург, то можно понять, что существовало какое-то заблуждение, будто если сотрудничать со злом, то оно тебя избежит. Нет, наоборот, с большей долей вероятности рано или поздно окажешься на месте тех, над кем издевался. История знает немало примеров, когда палачи оказываются в одном списке со своими жертвами.
Сначала вы едете по следам героев ваших книг, затем путешествие продолжают сами книги — я говорю о переводах на иностранные языки. Какое путешествие было самым неожиданным?
Наверное, перевод на тайский. Удивляет, что в Таиланде интересуются историей времен Советского Союза. На японский переведено уже несколько книг — этого я тоже не ожидал. Европейские языки оказались понятными и ожидаемыми — переводы на них шли один за другим как снежный ком.
Книги меняются в этом путешествии?
Все переводчики работают по-разному. Одни задают много вопросов автору и находятся с ним в постоянном контакте, а другие считают, будто лучше автора знают, о чем он написал. О переводах на венгерский и турецкий я узнавал уже по факту выхода книг.
В Германии, Нидерландах и Японии мои книги выходили под другими названиями: издатели посчитали, что оригинальное название может не сработать на местных читателей. В «Красном кресте» финальная фраза на всех языках звучит неправильно — это эпитафия, которую невозможно перевести на другие языки без потери смысла.
Отзывы от иностранных читателей меняют книгу?
Однажды моя книжка стала бестселлером в Германии, по этому поводу мы с моим немецким издателем открыли вино и сели читать отзывы. Около двухсот комментариев оказались настолько полярными, что у меня сложилось впечатление, будто все эти люди читали разные книги. Мой сын часто развлекается тем, что читает только плохие отзывы на мои книги.
Сам я давно никакие отзывы не читаю, потому что не вижу в этом необходимости. К сожалению, современная литературная критика уже утратила ту роль, которую раньше выполняла. Сейчас это что-то вроде «10 книг, которые вам нужно прочитать этой осенью» — больше реклама, чем критика.
А когда тексты оживают на сцене — это тоже делает книгу другой?
Я видел несколько спектаклей по своим книгам — это точно совершенно другое произведение. Считаю, что именно так к постановкам и надо относиться, а не пытаться на них влиять. Выходит — и хорошо. Мне кажется, это самая большая радость для автора, если после спектакля у зрителя появится желание прочитать книгу и узнать, что же было в оригинале, от чего отталкивались при постановке.
Сейчас в «Кремуляторе» два разных состава: главную героиню играют две разные актрисы, и делают это совершенно не похоже друг на друга. За этим всегда интересно наблюдать. Я видел «Кремулятор» на сцене в Берлине и Амстердаме. В Лондоне уже не увижу, поскольку буду на встрече с читателями в Риге. Но точно собираюсь на Кипр — там тоже пройдут гастроли.
Мне кажется, что читатели в эмиграции — это всегда особенная ценность для писателя. У них может быть много дел и забот с теми же документами и налаживанием привычного быта, а они все равно находят время на чтение и встречу с автором. Читатели в условной Риге отличаются от читателей в Москве?
Читатели везде одинаковые. Даже спрашивают примерно об одном и том же, а если и бывают какие-то новые, интересные вопросы, то зависят не от географии, а от человека.
Единственное, на что я обратил внимание, так это средний возраст аудитории. В Германии, Австрии, Франции и Швейцарии на мои встречи, как правило, приходит публика старше, чем в Литве или Словакии. В России я не был четыре года, но там тоже всегда приходило больше молодежи.
Вы живете в Швейцарии уже много лет. Почему именно эта страна?
Мои издатели в Цюрихе, Лозанне и Женеве — два франкоязычных и мой главный, самый большой — немецкоязычный. Я мог жить в Лондоне по британской визе таланта, в Испании или Германии, куда меня тоже приглашали, но из-за работы выбрал Швейцарию. Был в писательских мастерских, жил в городах и горах, и вообще неплохо знаю страну. Здесь много сложностей, как и в любой другой стране, но и плюсов тоже много.
Со стороны кажется, что Швейцария слишком спокойная и совсем не вдохновляет на сюжеты вроде того же «Кремулятора».
Здесь нет такого хаоса, как в Италии, но и спокойной ее не назовешь. Швейцария всегда была приютом для революционеров. Берн и Женева были такими же шпионскими столицами, как когда-то Стамбул. В нашем мартовском путешествии на карнавал Фаснахт я как раз покажу нескучную Швейцарию — такую, какой я ее знаю.
Сейчас я живу в Базеле — это такой протестантский немецкий город. До Германии всего пара километров, и столько же до Франции. Когда бегаю по утрам, то забегаю сначала во Францию, перебегаю мост и оказываюсь в Германии, а затем возвращаюсь обратно в Швейцарию. Почти половина населения Базеля — иностранцы, а самые большие диаспоры — португальская и итальянская.
А со стороны Швейцария кажется однородной.
Наверное, потому что, с одной стороны, туда сложно попасть, а с другой — там очень много экспатов. Швейцария разделена на 20 кантонов и 6 полукантонов, где говорят на немецком, французском, итальянском и ретороманском, а еще — живут совершенно по разным правилам и законам. Например, юрист из соседнего от меня Люцерна не может заполнить мне налоговую декларацию, потому что просто не знает законов Базеля.
А сами швейцарцы какие?
Живут с уверенностью, что могут влиять на что-то в своей стране. Здесь действует прямая демократия и регулярно проходят референдумы по разным поводам. Швейцарцы не склонны к конфликтам и очень дружелюбны, но при этом довольно закрыты. Подружиться с ними сложно, потому что швейцарцы заводят друзей еще в школе и проходят с ними всю жизнь.
Нет ощущения, что жизнь превратилась в одно сплошное путешествие?
Как-то я пытался посчитать, сколько провожу встреч — около 50-60 выступлений в год. Я еду в Вильнюс, Ригу, Таллин и Берлин, делаю перерыв на четыре дня и еду во Франкфурт и Зальцбург. С одной стороны, устаешь, но с другой — привыкаешь настолько, что когда не едешь, чувствуешь, будто что-то не то. Думаешь, когда же писать? Просто садишься в поезд и пишешь.
Я два с половиной года путешествовал по Европе только поездами. На каникулы с сыном из Швейцарии в Португалию тоже добирались поездами. Это заняло несколько дней, но было классно узнавать Европу не из иллюминатора самолета, а из окна поезда, видеть, как меняется ее ландшафт.
Дорога вдохновляет?
Я не очень знаю, что такое вдохновение — не знаю, как оно приходит. Если ждать сюжет, то можно прождать его годами. После «Кремулятора» я больше года ничего не писал. Даже думал, что вообще не буду ничего писать. Но потом в тебе прорастает новая история, и ты все время думаешь о ней. Мне кажется, что это уже не совсем про вдохновение, а про постоянную работу.
Италия это тоже про вдохновение?
Только за прошедший год я приезжал в Италию несколько раз, и все чаще думаю, что нужно перебраться насовсем, но пока не готов. Решил только поменять кантон и переехать в Лугано, чтобы быть еще ближе к Италии и приезжать еще чаще. Я большой фанат итальянской культуры, кино и литературы. Еще болею за «Интер» с семи лет, когда папа подарил мне футболку «неро-дзури». Несколько раз в год я езжу в Милан на матчи любимой команды, а Рим для меня — совершенно невероятный город.
Обожаю Рим так же, как Соррентино и Феллини. Я их большой фанат: с Соррентино я много раз делал интервью, а мой немецкий издатель — крестный сын Феллини. С ним мы часто говорим о том, что значит быть настоящим римлянином. Жить в этом городе непросто, и я хорошо понимаю людей, которые уезжают оттуда. Мне хотелось бы рассказать о своем Риме, показать город таким, каким я его люблю. Об этом и будет наше предстоящее путешествие.
